К.Г. Юнг. Пролог, часть 1

Жизнь — это история самореализации бессознательного! Все, что есть в бессознательном стремится реализоваться, и человеческая личность хочет развиваться из своих бессознательных источников, ощущая себя как единое целое.

То, чем мы являемся для нашего внутреннего видения и то, что есть человек sub specie aetemitatis [С точки зрения вечности (лат.)] , может быть выражено только посредством мифа. Миф более индивидуален и выражает жизнь более точно, нежели наука. Наука работает с концепциями, которые носят слишком общий характер, чтобы быть справедливыми для субъективного множества событий одной единственной жизни.

У нас нет исходных возможностей для сравнения. Человек не в состоянии сравнить себя ни с одним существом, он не обезьяна, не корова и не дерево. Я — человек. Но что это значит — быть человеком? Я отдельная часть безграничного Божества, но я не могу сопоставить себя ни с животным, ни с растением, ни с камнем. И лишь мифологические герои обладают большими, нежели человек, возможностями. Но как может человек составить определенное мнение о себе?

Каждый из нас предполагает некий психический процесс, который мы не контролируем, и который лишь частично направляем. Потому мы не можем вынести окончательного суждения о себе или о своей жизни. Если бы мы могли — это бы значило, что мы знаем, но такое утверждение — не более чем претензия на знание. В глубине души мы никогда не знаем, что же на самом деле произошло. История жизни начинается для нас в случайном месте, в какой-то особой точке, которую нам случилось запомнить, но уже в тот момент наша жизнь была чрезвычайно сложна. Мы не знаем, чем станет наша жизнь. Поэтому у истории нет начала, а о конце лишь можно высказывать смутные предположения.

Человеческая жизнь — сомнительный опыт, который, только будучи возведенным во множество, способен произвести впечатление. У отдельного человека жизнь так быстротечна, так недостаточна, что даже существование и развитие чего-либо является в буквальном смысле чудом.

Жизнь всегда представлялась мне подобной растению, питающемуся от своего собственного корневища. Жизнь в действительности невидима, спрятана в корневище. Та часть, которая появляется над землей, живет только одно лето. Потом она увядает, ее можно назвать кратковременным видением. Когда мы думаем о концах и началах, мы не можем отделаться от ощущения всеобщей ничтожности. Тем не менее меня никогда не покидало чувство, что нечто живет и продолжается под поверхностью вечного потока. То, что мы видим, лишь крона, и когда ее не станет, корневище останется.

Я должен упомянуть о начавшей сгущаться мрачной, ночной атмосфере. Мои родители спали порознь. Я спал в комнате отца. Из комнаты матери исходило нечто пугающее. По вечерам мать была странной и таинственной. Однажды ночью я увидел выходящую через ее дверь слабо светящуюся неопределенную фигуру, ее голова отделилась от шеи и поплыла по воздуху — впереди, как маленькая луна. Сразу же появилась другая голова и тоже отделилась. Это повторилось шесть или семь раз. У меня были беспокойные сны, я видел вещи, которые становились то большими, то маленькими. Например, я видел крошечный шар, находящийся на большом расстоянии, постепенно он приближался, разрастаясь в чудовищный предмет и вызывая удушье. Или я видел телеграфные провода с сидящими на них птицами; провода расширялись, мой страх увеличивался, пока, наконец, ужас не пробуждал меня.

Сны эти были предвестниками физиологических изменений, связанных с половым созреванием, однако у них была и другая предтеча. Когда мне было семь лет, я болел ложным крупом, с приступами затрудненного дыхания. Однажды ночью, во время такого приступа я стоял на ногах в кровати, с головой, откинутой назад, в то время как отец держал меня под руки. Над собой я увидел огненно светящийся голубой круг размером в полную луну, и внутри него двигались золотые фигурки, я думал, — ангелы. Видение повторялось и всякий раз страх удушья становился слабее. Но удушье явилось снова в невротических снах. В этом я вижу психогенный фактор: удушающей становилась атмосфера в доме.

К двум моим провалам — математике и рисованию — добавился третий: с самого начала я ненавидел физкультуру. Я не выносил, когда меня учили, как я должен двигаться. Я ходил в школу, чтобы научиться чему-то новому, но не для того, чтобы отрабатывать бесполезные и бессмысленные акробатические упражнения. Более того, после несчастных происшествий моего раннего детства у меня осталась некоторая физическая робость, которую я так и не смог преодолеть. Робость эта происходила от недоверчивости к миру и собственным возможностям. Мир, определенно, казался мне прекрасным, но, вместе с тем, непостижимым и угрожающим. А я всегда с самого начала хотел знать, кому и чему я доверялся. Возможно это было как-то связано с моей матерью, которая однажды покинула меня на несколько месяцев? Тогда, — и я опишу это позже, — у меня начались невротические обмороки и доктор к моему большому удовольствию запретил мне заниматься гимнастикой. Я избавился от этого бремени, но вынужден был проглотить еще одно поражение.

Бог создал Адама и Еву таким образом, чтобы они думали то, что совсем не хотели думать. Он сделал это для того, чтобы знать, послушны ли они. И Он мог точно также потребовать от меня нечто, для меня традиционно неприемлемое. Именно послушание давало благодать, а после этого опыта я знал, что такое благодать Божья. Вы должны совершенно подчиниться Богу, не заботясь ни о чем, кроме исполнения Его Воли. В противном случае все лишено смысла. — Именно тогда у меня возникло настоящее чувство ответственности. Мысль о том, что я должен думать, зачем Бог осквернил свой собор была ужасна. И вместе с тем пришло неясное понимание того, что Бог способен быть чем-то ужасным. Это была страшная тайна, и чувство, что я владею ею, наложило тень на всю мою жизнь.

Этот опыт также заставил меня в большей мере ощутить чувство собственной неполноценности. Я — дьявол или свинья, — думал я, во мне какая-то червоточина. Но потом я перечел отцовский Новый Завет и с некоторым удовлетворением обнаружил там притчу о фарисее и сборщике податей, и понял, что лишь осужденные будут избраны. Новый Завет навсегда оставил меня в убеждении, что несправедливый домоправитель был хвалим и что Петр, — колеблющийся, — наименован камнем.

Чем более росло во мне чувство собственной неполноценности, тем более непостижимой казалась мне Божественная благодать. В конце концов я никогда не был уверен в себе. Когда моя мать однажды сказала: «Ты всегда, был хорошим мальчиком», — я просто не в состоянии был понять это. Я хороший мальчик? Это невероятно. Я всегда казался себе существом порочным и неполноценным.

И в это время мне приснился незабываемый сон, который меня одновременно и испугал и ободрил. Ночью показался в незнакомом месте, и медленно шел вперед, в густом тумане, навстречу сильному, почти ураганному ветру. Я нес в руках маленький огонек, который в любую минуту мог потухнуть. И все зависело от того, удержу ли я его при жизни. Вдруг я почувствовал, что кто-то идет за мной. Я оглянулся и увидел огромную черную фигуру, она следовала за мной по пятам. И в тот же момент, несмотря на сильный испуг, я ясно осознал, что вопреки всем опасностям, через ночь и бурю, я должен пронести и спасти мой маленький огонек. Проснувшись, я тотчас понял, что этот «броккенский призрак» — моя собственная тень на облаке, вызванная светом того огонька. Еще я понял, что этот огонек, единственный свет, которым я обладал, и был моим сознанием. И это было мое единственное сокровище. И хоть этот огонь так мал и слаб в сравнении с силами тьмы, все же это — свет, мой единственный свет.

Моей задачей было сохранить свет и не оглядываться на vita peracta, на то, что закрыто для света. Я должен идти против бури, теснящей меня назад, идти в неизмеримую тьму мира, где нет ничего, лишь внешние очертания, зримые и обманчивые, того, что невидимо и скрыто. Я, мой «номер 1» должен идти вперед — я должен учиться, зарабатывать деньги, я должен жить, побеждая трудности, заблуждаться и терпеть поражения. Буря, что наваливалась на меня, — это время, непрестанно уходящее и непрестанно догоняющее, настигающее меня. Это мощный водоворот, который втягивает все сущее, избежать его сможет лишь тот, кто неудержимо стремится вперед, да и то лишь на миг. Прошлое чудовищно реально и оно пожирает каждого, кто не сумеет откупиться правильным ответом.

Я узнал, что мой путь ведет вовне, наружу — в ограниченность и потемки трехмерности. Наверное, таким же образом Адам когда-то покинул Рай: Рай стал для него призраком, а свет был там, где в поте лица своего он будет распахивать каменистое поле.

Можно было, например, предположить, что мое понимание развивалось и формировалось медленно, и внезапно, во сне наступил прорыв. Очевидно, это было именно так. Вопрос лишь в том, почему это произошло, и почему это проникло в сознание? Ведь я же ничего не предпринимал сознательно, дабы навязать такой порядок вещей, напротив, мои симпатии были всецело на Другой стороне. Значит, в самом деле существует нечто — за кулисами — некий разум, во всяком случае, нечто более разумное, чем я; мне никоим образом не могла прийти в голову эта гениальная мысль, что в свете сознания внутренний мир будет выглядеть как гигантская тень. Наконец, я понял многое, чего не понимал раньше, и особенно холодные тени замешательства и отчужденности, которые появлялись на лицах людей, когда я упоминал что-нибудь, что касалось мира внутреннего.

Итак, я должен забыть о «номере 2», но ни в коем случае не отказываться от него, и ни в коем случае не считать его несуществующим. Это стало бы искажением моего «я», и, более того, это лишило бы меня возможности объяснить происхождение сновидений. Я не сомневался в том, что «номер 2» был каким-то образом связан с возникновением сновидений, я был готов даже принять его за тот самый внушавший мне их высший разум. Но я чувствовал, что все более становлюсь «номером 1», а он был лишь частью, подвижной частью более широкого, всеобъемлющего «номера 2». «Номер 2» был на деле призраком, тем, что называется «Дух тьмы».

Таким образом я «порвал» со своим вторым «я», я отделил его от себя, предоставив ему свободу вести свое, совершенно автономное существование. Я не связывал его с какой-то определенной личностью, как это принято делать с привидениями, хотя при моем деревенском происхождении это было бы естественно. В деревне люди верят в такие вещи, как бы там ни было на самом деле.

Единственная отчетливая черта моего «Духа» — его связь, с прошлым, его протяженность во времени или, вернее, его временная безграничность. — Я не отдавал себе в этом отчета, точно так же я не имел никакого представления о его местонахождении в пространстве. Он играл роль крайне расплывчатую, он всегда находился как бы на заднем плане моего существования.

Человек и в психическом и в духовном отношении приходит в этот мир с некоторой ориентацией, заложенной в нем изначально, в соответствии с привычной для него средой и окружением, — как правило, это некий родительский мир, своего рода «дух семьи». Однако, такой «дух семьи» большей мерой несет на себе неосознанную печать «духа времени». Когда «дух семьи» представляет собою consensus omnium [Общее согласие (лат.).], это означает стабильность и спокойствие, но в большинстве мы встречаем обратные случаи, что порождает ощущение нестабильности и неуверенности.

Дети в гораздо большей степени реагируют не на то, что взрослые говорят, но на нечто трудно поддающееся определению в окружающей их духовной атмосфере. Ребенок бессознательно приспосабливается к ней, и у него возникают обусловленные атмосферой черты характера. Особого рода религиозные переживания, которые появлялись у меня уже в раннем детстве были естественной реакцией на общий дух родительского дома. Религиозные сомнения, которые позднее овладели моим отцом, не могли возникнуть вдруг и внезапно. Такого порядка революции во внутреннем мире человека, как и в мире вообще, в течение долгого времени бросают тень на все вокруг, и тень эта увеличивается по мере того, как наше сознание противится этому. И чем более отец мой боролся со своими сомнениями и внутренним беспокойством, тем сильнее это сказывалось на мне.

Я никогда не думал, что это было влиянием матери, она была слишком прочно соединена с некими иными основами бытия, хотя это никогда не казалось мне результатом твердости ее христианской веры. Для меня это было как-то связано с животными, деревьями, горами, лугами и водяными потоками — все это самым странным образом контрастировало с ее внешней традиционной религиозностью. Эта скрытая сторона ее натуры так соответствовала моим собственным настроениям, что я чувствовал себя с нею удивительно легко и уверенно, она сообщала мне ощущение твердой почвы под ногами. Мне никогда не приходило в голову, насколько «языческой» была эта ее почва. Но это она поддерживала меня в начавшем тогда уже оформляться конфликте между отцовской традицией и влиянием сил прямо противоположных, странных, бессознательно волновавших меня.

Источник: К.Г.Юнг «Сновидения, размышления»

С уважением, Александра Бондаренко.

Понравилось? Поделись с друзьями!