К.Г. Юнг. Пролог, часть 2

Оглядываясь назад, я вижу сколь сильно мой детский опыт повлиял на будущие события и помог мне принять новые обстоятельства, связанные с религиозным кризисом моего отца, утратой многих иллюзий, помог мне принять мир таким, каков он есть и каким я его знаю сейчас, но не знал вчера.

Мы можем всю жизнь думать, что мы следуем собственным желаниям, так никогда и не осознав, что в большинстве своем мы лишь статисты в этом мире, на этой сцене. Существуют вещи, которые, хотим мы того или нет, знаем мы о них или не знаем, воздействуют на нашу жизнь, и тем больше, чем меньше мы это осознаем.

Так по крайней мере часть нашего существа живет в некоем безграничном времени — та часть, которую я сам — для своих собственных нужд обозначил как «номер 2». Эта — не мой личный случай, это присуще всем, что доказывается существованием религии, которая обращена именно к этому внутреннему человеку и уже две тысячи лет всерьез пытается вывести его на поверхность нашего сознания, провозгласив своим девизом: Noli foras ire, in intenore homine habitat ventas![ Не устремляй свои помыслы вовне, истина находится внутри нас (лат.).]

Я понимал, что невозможно достигнуть чего бы то ни было, говоря о вещах, неизвестных никому. Наивный не замечает какое оскорбление он наносит людям, говоря с ними о том, чего они не знают. Подобную беспардонность прощают только писателям, журналистам или поэтам. Я стал понимать, что новые идеи, или даже старые, но в каком-то необычном ракурсе, можно сообщать лишь посредством фактов. Факты долговечны, от них не уйдешь, рано или поздно кто-нибудь обратит на них внимание и вынужден будет признать. Я понял, что за неимением чего-то лучшего, я лишь рассуждал вместо того, чтобы приводить факты, и я понял, что именно этого мне и недостает. У меня не было ничего, что можно было бы «взять в руки», более, чем когда-либо, я нуждался в чистой эмпирии. Я стал считать это недостатком философов — их многословие, превышающее опыт, их умолчание там, где опыт необходим. Она была убийцей, но не только: она стала самоубийцей. Потому что тот, кто совершает преступление, разрушает и свою душу. Убийца судит сам себя. Если преступление раскрыто и преступник пойман, он понесет наказание согласно закону. Если преступление осталось тайной, и человек совершил его без моральных колебаний, наказание все равно придет к нему, о чем и свидетельствует этот случай. Оно просто придет днем позже. Иногда оказывается, что даже животные и растения знают о преступлении.

Клинические диагнозы важны, поскольку Определенным образом ориентируют врача, но они ничем не могут помочь пациенту. Все зависит от его «истории». Только она способна обнаружить внутренние основания человеческого поведения и человеческих страданий и только она открывает возможности эффективного лечения.

Мне часто задают вопросы о моем психотерапевтическом или психоаналитическом методе. Я не могу дать однозначный ответ. Каждый случай диктует свою терапию. Когда какой-нибудь врач говорит мне, что «строго придерживается» того или иного метода, у меня возникают сомнения в успехе его лечения. В литературе так много говорилось о внутреннем сопротивлении больного, что можно подумать, будто врач пытается навязать нечто, тогда как лечение и выздоровление должно происходить естественно, само собою. Психотерапия и психоанализ предполагают индивидуальный подход к каждому. Каждого пациента я лечил единственно возможным образом, потому что решение проблемы всегда индивидуально. Общее правило можно принять только cum grano sails* [С известной оговоркой, дословно: с крупицей соли (лат.).] Истина в психологии лишь тогда имеет ценность, когда ей возможно найти применение. Решение, которое неприемлемо для меня, вполне может подойти для кого-нибудь другого.

Разумеется, врач должен быть знаком с так называемыми «методами». Но он должен быть чрезвычайно осторожен, чтобы не пойти по привычному, или рутинному пути. Вообще нужно с некоторой опаской относиться к теоретическим спекуляциям. Сегодня они кажутся удовлетворительными, а завтра их сменят другие. Для моего психоанализа это не имеет значения. Я намеренно избегаю педантизма в этих вопросах. Для меня прежде всего существует индивидуум и индивидуальный подход.

А принципиально лишь то, что я обращаюсь к больному, как человек — к другому человеку. Психоанализ — это диалог, и он требует двух партнеров. Психоаналитик и пациент сидят друг напротив друга, глаза в глаза. Врачу есть что сказать, но и больному — в той же степени.

Поскольку сущность психотерапии не состоит в применении какого-то «метода», одних специальных психиатрических знаний здесь оказывается недостаточно. Невозможно лечить скрытые психозы, если не понять их символики. В работе с интеллигентными и образованными пациентами психиатру мало одних лишь профессиональных знаний. Кроме всякого рода теоретических положений он должен понять, чем в действительности руководствуется пациент, иначе он не сможет преодолеть его внутреннего сопротивления. В конце концов ведь имеет значение не то, подтвердилась или нет та или иная теория, а то, что представляет собою больной, каков его внутренний мир. А понять это невозможно, не зная привычной для него среды со всеми ее установлениями и предрассудками.

Человеческая психика очевидно более сложна и менее доступна для изучения, нежели человеческое тело. Она, скажем так, начинает существовать в тот момент, когда мы осознаем ее. Поэтому она составляет проблему не только индивидуального, но и общечеловеческого порядка, и психиатру проходится иметь дело со всем многообразием мира.

Но психотерапевт должен понимать не только своего пациента, в равной степени он должен понимать самого себя. Поэтому — conditio sine qua* [Необходимое условие (лат.).] — существует обучение собственно анализу, или так называемый тренировочный психоанализ, то, что можно назвать «Врач, исцелися сам». Только если врач в состоянии справиться со своими собственными проблемами, он может научить этому пациента. — И только так! Проводя тренировочный анализ, аналитик должен изучить свою собственную психику и проделать это со всею серьезностью. Если он не сможет сделать это сам, он не сможет научить этому пациента. Утратив, не сумев объяснить себе какую-то часть своего сознания, точно так же он теряет часть сознания пациента. Поэтому в таком тренировочном психоанализе недостаточно руководствоваться некоей системой понятий. Психоаналитик должен уяснить для себя со всею очевидностью, что анализ имеет самое непосредственное отношение к нему, что этот анализ часть реальной жизни, а никакой не метод, и его нельзя (в буквальном смысле!) заучить наизусть. Врач, терапевт, который не осознал этого в курсе собственного тренировочного анализа, в будущем поплатится неудачами.

Источник: К.Г.Юнг «Сновидения и размышления»

С уважением, Александра Бондаренко.

Понравилось? Поделись с друзьями!